Журнал «Юнгианский Анализ», № 4 (39), 2019

Анорексия: тело, психика, ритуал

Инна Кирилюк
Кирилюк Инна Николаевна (Киев, Украина) - кандидат психологических наук, юнгианский аналитик и супервизор Международной ассоциации аналитической психологии, член Восточного и Центрально-европейского сообщества юнгианских аналитиков (ECECJA), детский и подростковый аналитический психолог, песочный терапевт; вице-президент Украинской юнгианской ассоциации (UJA), преподаватель образовательных программ и авторских семинаров по аналитической психологии и юнгианской психотерапии.

Нервная анорексия – пугающий запрос в практике для любого думающего аналитика, который работает с детьми и подростками. На мой взгляд, это связано с несколькими причинами.

Анорексия – смертельное заболевание. Здесь самое большое число летальных исходов не только среди расстройств пищевого поведения, но и среди всех психических расстройств. У больных анорексией смертельные исходы встречаются даже чаще, чем у страдающих депрессией и шизофренией, именно поэтому долгие годы ей уделялось повышенное внимание. Ситуация становится особенно острой в связи с тем, что анорексия часто дебютирует в подростковом возрасте, девочки-подростки становятся группой риска для этого заболевания.
Анорексия как заболевание ставит важные вопросы о природе саморазрушения: «Почему я делаю то, что разрушает меня? Кто управляет той частью меня, которая наносит мне вред?». И самое сложное для понимания пациентов заключается в том, что, хотя речь идет о еде, дело совсем не в ней.

Вторая сложность в лечении, которую выделяют, – это разнонаправленность целей пациента и терапевта. Лечение должно быть добровольным. Если мы пришли рожать, то хотим, чтобы роды прошли благополучно, и мы родили ребенка: врач и пациент устремлены к одной цели. В случае анорексии все иначе.

Основной симптом нервной анорексии записывают в истории болезни так: «Страх даже малейшего набора веса; пациент предпринимает все возможное, чтобы избежать набора веса». Второй симптом – «низкий индекс массы тела, недостаток веса». Учитывая высокий риск смертности от осложнений, связанных с недостатком веса, первичной целью терапии является набор веса, а именно это и есть самый большой страх больного анорексией. То есть цели врача и больного категорически не совпадают»(Лапина, 2018, с.102).

Если представить, чего боится больше всего каждый человек, то можно ответить одним словом: «потерять». Потерять ребенка, семью, любимого человека, работу и, наконец, жизнь. В книге «Тело, еда, секс и тревога» Юлия Лапина хорошо пишет об этом: «А теперь представьте, что вам нужно обратиться к специалисту, чтобы большой ужас вашей жизни стал реальностью: «Добрый день, я очень боюсь заболеть раком и ослепнуть, помогите, пожалуйста, этому поскорее случиться». Набрать даже 100 граммов веса – самый большой кошмар для страдающего анорексией человека. Даже если он соглашается на терапию, часть его сознания все равно надеется оставаться худой. А в идеале – даже сбросить еще немного веса, пусть это противоречит здравому смыслу, интересам, здоровью и законам биологии» (там же).

Этот парадокс сразу, образно говоря, сшибает с ног; мой коллега рассказывал, что его пациентка долгое время как мантру повторяла: «Мы справимся, мы с этим справимся, есть надежда, что мы вместе с этим справимся». Терапевт думал, что она хочет справиться со страхом еды и набрать вес, но все это время пациентка как заклинание повторяла свое желание справится и еще потерять в весе, справится и перестать хотеть есть. Моя юная пациентка, о которой пойдет речь дальше, говорила: «Я хочу, чтобы вы мне помогли, но я не хочу ни грамма на себе лишнего. Я не смогу это принять. Я сейчас идеальна, я всегда хотела так выглядеть. Я красивая».

Когда я смотрела на болезненную худобу этой девушки, я видела призрак; она была похожа на скелет, ключицы, заострившиеся и выпирающие, обтянутые слишком белой и прозрачной кожей. То, что мы видим, и то, что они чувствуют, – это большая разница. С каждым граммом они чувствуют себя толстыми и испытывают невыносимое чувство отвращения, ненависти, ярости к собственному телу. Тело становится объектом переноса душевной боли, и ярость обрушивается на него. Поэтому часто анорексия сопровождается телесными повреждениями (порезы, ожоги, проколы кожи) и другими формами саморазрушающего поведения.

Современная психиатрия сморит на причины нервной анорексии как на смесь из генетики, среды и личной истории. Начнем с генетики: как гена шизофрении, так и гена анорексии не существует. Есть интересные исследования на этот счет, например: «В соответствии с эволюционной теорией анорексии, во время первобытно-общинного строя, когда в племени не хватало еды, большинство людей слабели, они могли только лежать и болеть. Но были и те, кому голод давал прилив сил и энергии, достаточный для броска за добычей для всего племени.

Значит, есть те, кто остатки энергии тратит медленно и спокойно, что субъективно переживается как слабость, и те, кто расходует их одним эйфорическим рывком. Почему нам так важно это знать? Потому что страдающие анорексией люди обладают не железной волей, а генетической предрасположенностью к тому, чтобы легко переносить голод. Это не заслуга: просто человек вытащил такой билет в лотерее ДНК. По словам больных анорексией, они чувствуют “удивительную легкость и чистоту, все звуки и запахи обостряются, даже вода обретает вкус – и нет ни малейшего желания испортить это блаженство какой-то едой"»(там же, с. 104).

ВИНЬЕТКА

Я бы хотела поделиться своим опытом работы с анорексией в качестве аналитика и супервизора. Я более 20 лет плотно работаю с подростками, но с диагнозом «анорексия» столкнулась только недавно, и это оказало на меня достаточно сильное влияние. Собственно, этот доклад – попытка углубить свое понимание и найти смысловые точки этого нарушения.

Ко мне обратилась мама девушки подростка с просьбой понять, куда и к кому нужно обращаться за помощью с анорексией. Я знала хорошо эту семью, 10 лет назад я работала с ребенком. Тогда психотерапия длилась три года и дала хорошие результаты. Моя клиентка в детстве отказывалась говорить с людьми, особенно незнакомыми, была замкнутым, неадаптированным ребенком, жила в своем детском мире, где любила животных, особенно жабок и жучков, с ними играла, чем пугала окружающих. Тогда я наблюдала ярко выраженные защиты аутистического спектра и страх выхода из семейной системы. Постепенно, играя в мир жабок, она, идентифицируясь с ними, сначала научилась разговаривать, потом здороваться и играть в совместные игры с другими жабками, потом ходить в школу.

На протяжении этих 10 лет мама периодически обращалась с вопросами, и я знала, что у моей клиентки были сложности в коммуникации со сверстниками и агрессивная атака на свое взрослеющее тело. Она тяжело переживала округлости и хотела все отрезать или «передушить». Но сообщение, что ее вес 45 кг при росте 176 см, прозвучало пугающе. Дальше закрутилась воронка травмы с поиском срочной помощи: психиатры, клиники, информация о заболевании. Времени было мало и для понимания ситуации, и для принятия решений.

Родители были в отчаянии. Вес стремительно падал, а Юлианна радовалась своим победам над жиром. Так писала Юлианна в своем дневнике:
“Выбрала диету: творог, яблоки и овсянка. Хочу похудеть. Нашла классную девочку в инстаграм. Буду добиваться анорексии.
Выбрасываю обеды в ноябре и декабре.
Создам новый аккаунт, где буду выкладывать свою еду.
Холодно и слабость.
Обманываю родителей, что поела.
Вес 49 кг. Я достигла анорексии. Ура!"

Я увидела ее перед госпитализацией. Она боялась клиники и попросила помочь ей справиться со страхом. На меня произвело сильное впечатление то, что я увидела. Она была совсем другой, практически прозрачной, медленно и плавно идущей с большими глазами на исхудавшем лице. Это было похоже на то, как показывают призраков в фильмах. Из девушки с очень живым и сильным телом она превратилась в прозрачную фею. Но тот диссонанс, который был между тем, что я видела и чувствовала в контакте с моей клиенткой и тем, о чем она говорила, был решающим. Она говорила о полном счастье момента, о свободе от еды и тела. О своей небесной красоте. Убеждала, что ест и не будет проблем с набором веса. Я чувствовала, как во мне борются два сильных переживания: страх смерти, который я прямо физически ощущала, и очарованность смертью, от которой невозможно отвести взгляд. Я не могла прорваться через систему ее иллюзий, ложная система заботы о себе прочно захватила ее разум. Она требовала от окружающих подтверждения того, что она прекрасна!

Прорваться к реальности было сложно. Мой супервизор мне сказал, что мое послание к ней должно быть правдой: “Я люблю твою душу, но тело твое ужасно. Ты его уродуешь".

Он рассказал о своей реальной беседе со старым солдатом, который прошел Вьетнам и тело которого в рубцах и шрамах несло память войны. Старый солдат рассказал, как убить смерть: “Когда другой солдат наводил ружье на меня, я в его глазах видел смерть, которую должен убить. Как и он в моих глазах видел не меня, а смерть. Я убивал смерть, которую видел в его глазах". Для меня это архетипическая история.

Я кратко описала свой опыт, и последовательно с помощью теоретических идей буду двигаться к пониманию этой и других встреч.

Травма – это определяющий компонент в понимании этиологии анорексии. Готовность переносить муки голода и уровень боли, которой подвергают себя люди с анорексией, однозначно связывают с наличием скрытой травмы. Накоплено большое количество исследований о связи пищевых расстройств с сексуальным насилием в детстве. Группа исследователей описала 158 пациентов с пищевыми расстройствами, 30% из них имели отрицательный сексуальный опыт до 16 лет (Oppenheimer, R., 1985). В научных кругах эту корреляцию назвали «недостающим звеном» в этиологии пищевых расстройств. В других исследованиях приходит к выводу, что большинство страдающих анорексией не имеют в анамнезе сексуальной травмы.

Р. Оппенхаймер объединяет эти данные следующим наблюдением о том, что подростки с анорексией своим поведением напоминают тех, кто пережил сексуальное насилие, в двух аспектах: «страхом вторжения» и защитами по типу «вход воспрещён» (там же).

Итак, в этиологии заболевания пациенты с анорексией стали объектами вторжения психического и/или физического. Это сформировало в их психике вторгающийся объект, который может основываться на истории реального или фантазийного вторжения.

Этому стоит уделить отдельное внимание. Впервые термин «вход воспрещён» был использован Джианной Вильямс при описании контрпереносных чувств при работе с анорексией (Williams, 1997). Первое, с чем мы сталкиваемся в работе с такими пациентками, – это «страх вторжения» перед объектом. Намерение «войти» как установить эмоциональный контакт, увидеть внутренний мир человека встречается с сильной защитной реакцией «вход воспрещён», которая отражает внутреннюю ситуацию пациента. Помощь переживается как вторжение! Аналитик сразу же приглашается в ситуацию разыгрывания того, что уже присутствует в психике пациента. Психотерапевт сталкивается с внутренним миром пациента, который разыгрывается снаружи, он сразу должен играть роль внутреннего объекта из прошлого с намерениями вторгнуться в мир пациента.

«Свойство человеческой психики – проецировать «внутреннее невидимое» на видимое и осязаемое – еду, тело и других людей – по принципу кинопроектора: мы видим результат, только когда лучи, которые он посылает, падают на белую материю. Нет экрана – ничего не видно» (Лапина, 2018, с. 87).

Терапевт становится экраном, на котором часто разыгрываются внутренние трагедии.
На практике мы будем встречаться с ярко выраженными реакциями: открыто выраженная враждебность и проекция интрузивности, а также отказ говорить и осознавать проблему критического веса.

Моя юная клиентка на встрече перед госпитализацией была восторженно возбуждена и говорила, что она не видит проблем с весом и что все это глупые волнения ее родителей. Она просто увлеклась «правильными калориями», вес ушёл, и его не сложно восполнить. Она понимает переживания родных, но они чрезмерны. Она сглупила, но все поправит быстро. А в остальном у неё все хорошо. Потому-то она наконец-то стала такой, как долго мечтала, и даже не представляла, что так может выглядеть. Она стала наконец-то красивой с ее белыми волосами и голубыми глазами, тонкими руками и ногами, она как модель с настоящих подиумов, таких девушек мало, нет, их совсем нет вокруг неё, и все ею восхищаются. Она большая редкость. Она красивая! Она может вдыхать весенний воздух и наконец-то не ходить в школу. Она имеет все время для себя и своих любимых занятий. Она наконец-то начнёт жить!

На мое настойчивое предположение, что в ее теле мало сил для жизни, и непросто их восполнить без помощи, она дала понять, что поддержки семьи и ее желания достаточно.
Она поэтично и при этом очень четко говорила мне, что «вход воспрещён», мне не разрешено ее понимать и видеть, но в то же время ее тело буквально заставляет меня видеть нечто ужасное. На словах она говорит, что ничего особенного, «все бьютифул», но ее тело бросается в глаза, свидетельствуя о том, что она смертельно больна. Она «запрещала» проникать в ее отрезанный от всех нарциссический мир, где она представляла, что не нуждается в еде, заботе и людях.

В моей личной истории не было опыта голодания или длительных диет и, соответственно, резкой потери веса, я не могла эмпатически настроиться на телесность моей юной пациентки. И это меня подтолкнуло к поискам описания переживаний и телесных трансформаций во время голоданий. Миннесотский “голодный" эксперимент 1944 года, проведенный доктором Анселем Кисом, дает такое описание:
“Уже на 16-й неделе физиологические изменения стали заметны невооруженным взглядом: черты лица утончаются, скулы выпирают, атрофированные мышцы лица делают его лишенным всякой выразительности, апатичным – «голодной маской». Ключицы торчат как лезвия, широкие плечи сжимаются, ребра выдаются, лопатки торчат как крылья, позвоночник превращается в линию, состоящую из узлов. Колени обвисают, а ноги напоминают палки. Жировые ткани ягодиц исчезают, и кожа начинает болтаться складками. Подопытные теперь всегда брали с собой подушки, если им предстояло сидеть, потому что сидение стало причинять дискомфорт. Доктор Кис обнаружил, что средняя частота сердцебиения у молодых людей резко снизилась: до голодания составляла 55 ударов в минуту, а после – всего 35. Организм из-за дефицита калорий перешёл на «энергосберегающий режим». Частота стула у них составляла один раз в неделю, объём крови сократился на 10%, размеры сердца также уменьшились. Несмотря на все физиологические изменения, испытуемые не считали себя чересчур худыми. Им, наоборот, стало казаться, что это другие участники эксперимента толстые, а они нормальные. Подобные мысли характерны для больных анорексией." (Википедия)

Миннесотский эксперимент – в 1944 году 36 молодых мужчин приняли участие в «голодном» эксперименте, который проводил доктор Ансель Кис в Миннесотском универсимтете. Отчет А. Киса был опубликован в двухтомном труду «Биология человеческого голода» , в котором большое внимание уделялось тому, насколько сильно меняется физическое и психическое состояние под влиянием недостатка пищи

Моя клиентка тоже находилась уже шесть месяцев на “голодной диете", и это описание дало мне возможность более глубоко почувствовать и понять уровень изменений, происходящих в ее организме и психике. Она не могла на тот момент говорить о своем состоянии, а я искала “вход", опираясь на свое активное воображение.

Другая реакция – это ярко выраженная враждебность, нет шансов вести диалог о еде, весе. Сразу идёт сильное агрессивное нападение «мое тело – мое дело».

Какая же психологическая природа этой жесткой защиты?
Психоаналитическая теория объясняет, что тип защит «вход воспрещён» формируется в ответ на массированные родительские проекции. Эти проекции воспринимаются во внутреннем пространстве как враждебные инородные тела. Фрейд в 1895 году в «Исследовании истерии» говорил: «Мы должны предположить, что психическая травма — или, точнее, память об этой травме — действует как инородное тело, которое спустя долгое время после его внедрения должно рассматриваться как агент, который все еще работает» (Брейер, Фрейд, 1895, с. 68).

Уилфред Бион говорит о гипотезе отсутствующего объекта, который воспринимается как «присутствующий преследователь». То есть зияющая пустота, где нет опыта эмоционального контакта с объектом, где привязанность не сформирована, психикой может переживаться как «внутренний преследователь» (Вion, 1962). В юнгианском понимании там, где произошло нарушение раннего механизма реинтеграции/деинтеграции по М. Фордхаму, вследствие чего архетипический потенциал не был очеловечен в живом контакте с матерью, действует негативный полюс архетипа как злой дух.

Генри Розельфельд идёт дальше, он говорит, что проективные процессы уже существуют, когда плод ещё находится в утробе матери. Он говорит о скрытых процессах, которые таинственным путём проникают в ребёнка... Это продолжается после родов и не даёт ребёнку сформировать нормальные отношения с матерью. “Дети такого типа испытывают фобии в отношении матери с рождения. Они в ужасе, что в любой момент им придётся защищаться от чего-то очень страшного, что заталкивается в них. Им нужно блокировать влияние матери; это можно увидеть после рождения ребёнка, но иногда начинается непосредственно после родов и приводит к тяжелым нарушениям кормления и к тенденции отворачиваться от контакта с матерью» (Rosenfeld, 1965, p. 276).

В этом контексте очень глубокая статья Джин Маганьи, в которой она применяет наблюдение за младенцами к “Притихшим детям" и описывает пять типов психических состояний при нарушениях питания, когда дети полностью отказываются есть и говорить, но в этой статье я не смогу коснуться этой глубокой взаимосвязи (Маганья, 2018).

Мать, которая не справляется с собственными психическими состояниями, будет возвращать проекции ребенку. Джианна Виллиамс (G. Williams, 1997) описывает это как "выпуклый контейнер": тот, который наливает проекции в ребенка, а не забирает их от него.

По теории контейнирования У. Биона, главной функцией матери является принятие и модификация проекций младенца. Иногда ей не удаётся справиться, и тогда ребенок интроецирует собственные тревоги в необработанном виде. В худшем случае мать может проецировать на ребёнка свои собственные переживания.

Эти выкладки дают объяснение внутреннему “безымянному ужасу", который живет во внутреннем пространстве таких клиентов. Попытка установить внешний контроль над телом дает временное облегчение и защиту от боли и страха, которые находятся внутри. Отказ от пищи рассматривается как попытка защититься от принятия невыносимых чувств родителя (матери) и разрушительных проекций, которые переживаются как инородное тело, которое вторгается и разрушает. Бион показывает четкую аналогию между психическими процессами и приемом пищи.

В работе я опиралась на анализ клиентского случая нарушения пищевого поведения, который подробно описал Дэвид Розенфельд в своей книге “Душа, разум и психоаналитик". Хочу привести несколько примеров интерпретации переноса из его книги:
“Я интерпретировал ее рассказ о рвоте по утрам или по ночам как реакцию переноса, когда она выблевывает меня, исторгая человека или избавляясь от интерпретации. Как может заметить читатель, я стараюсь строго придерживаться анализа психоаналитического переноса: что это означает – есть, принимать вовнутрь, или выблевывать психоаналитика и интерпретации.
Я интерпретировал это как то, что у нее “много килограммов безумия" в голове, и что она предпочитает видеть их в своем теле, как килограммы веса"(Розенфельд, 2015, с. 69).

ЖЕНСТВЕННОСТЬ И ЖЕНСКАЯ ПРИРОДА

М. Лоуренс пишет о еще одной, по моему мнению, очень важной причине анорексии: она кроется в самой женственности, биологических и психологических особенностях принадлежности к женскому полу (Лоуренс, 2000).

На это указывают четкие цифры: соотношение женщин и мужчин с анорексией – десять к одному. Лоренс вносит гипотезу, что некоторые стороны женственности становятся катализатором тревог проникновения вторгающегося объекта. Сексуальное развитие девочки физиологически ориентировано на принятие, то есть стремление заполнить внутренний мир хорошими объектами. И эта тенденция порождает специфические тревоги. Если мальчик боится лишиться чего-то драгоценного, то девочка боится, что что-то поникнет в неё и поранит. На этом базируется основная тревога женщины: страх вторжения, проникновения, повреждения внутренней части полового органа из-за попадания в него чего-то опасного (Лоуренс М., 2000).

И тут огромнейшую роль играет мать.
Если мать становится ненавязчивым, но надёжным контейнером для тревог дочери, то ее страхи вторжения и повреждения уменьшаются. В случае пациенток с анорексией, тревоги матери вкладываются в саму дочь, или у матери отсутствует контейнерующая способность перерабатывать тревоги дочери.

Генетический таймер дает сбой: тело девочки становится женским, но психика не меняется, и поэтому не может принять происходящих с телом перемен. Ее пугают признаки женственности – бедра, живот, любые округлости, говорящие о том, что она больше не ребенок. Неумолимость изменений, происходящих с телом, повергают ее в панику, они ей отвратительны. Она ощущает себя девочкой, запертой в теле «тетки», и голод не кажется ей такой уж высокой ценой, чтобы вырваться из этой клетки наружу.

Именно это произошло с моей юной клиенткой, когда половое созревание очень испугало ее, у нее появились ритуальные фантазии – отрезать лишнюю плоть, усушить. Я не работала в тот период с ней, поэтому могу только предположить, что в этот “пороговый возраст" ее психическое искало свой “ритуал перехода". В первобытных ритуалах отрезание всегда символизирует прощание со старым этапом с одной стороны, и новое рождение. У меня нет возможности углубиться в семейную ситуацию этой девушки, но понравилось описание ритуала и роли родителей в нем.

Антрополог Арнольд ван Геннеп пишет: “Каждый новый шаг ребенка продвигает также и родителей на один шаг вперед по пути к концу их жизни. В связи с этим, я нашел очень интересным, что шаг к взрослению предполагается при условии ритуализированного согласия родителей. Например, у масаи в Кении мальчик или девочка могут быть только тогда подвергнуты обрезанию, когда его/ее отец совершит церемонию «перешагивания ограды», посредством которой он выражает, что принимает новый статус “старого мужчины", который с этого момента будет называться “отец... (имя ребенка)"» (van Gennep 1999).

Этот древний ритуал показывает психологическую готовность к новому этапу и к новой идентичности, которая обеспечивается поэтапно в поколениях. В наше время страх старости, а значит взросления, оставляет родителей за “оградкой", и их детям вдвойне сложнее перешагнуть свою “внутреннюю оградку" и принять взросление.

“Еда – самая первая метафора любви, самые первые отношения, которые строит родившийся человек. Ребенок, припадая к груди, получает сразу и пищу, и тепло, и защиту, и любовь. Именно поэтому нарушения отношений с едой всегда заставляют взглянуть на другие отношения в жизни человека – с партнером, друзьями, детьми, родителями, но самое главное – на отношения с самим собой. Сильно огрубляя, можно сказать: корень расстройств пищевого поведения в нарушении отношений с самим собой, в невозможности любить и принимать себя самого. Для многих из нас пища становится психотерапевтом, утешителем, универсальным решением проблем. Еда становится наказанием и спасением. Постепенно пища, ровно так же, как это делают наркотики и алкоголь, забирает себе контроль над человеческим поведением и подчиняет его существование себе. Для преодоления этой проблемы нет нужды в насилии и вечном контроле над собой: нужно просто научиться доверять себе»(Лапина, 2018, с. 86).

Физически девушки, страдающие анорексией, пойманы в фантазию доэдипальных отношений слияния с матерью, и переживают сильную неконтейнируемую тревогу по поводу своей сексуальности и женского тела, а разум полностью занят фигурой, которая пытается вторгнуться и навредить. Они не могут перевести свои переживания и мысли на символический уровень, они не могут об этом думать, у них нет слов, чтобы что-то описать. Конкретное мышление и трудности символизации выражается в том, что аспекты материнской функции приравниваются к еде и отвергаются.

РИТУАЛЫ

Еда, как и секс, всю историю человечества была связана с различными правилами и табу. С древних времен еда использовалась в религиозных ритуалах и давала человеку жизненную энергию. «Еда проникает в тело и изменяет его. В сказках и легендах еда могла убивать и воскрешать или вызывать метаморфозы тела. Еду наделяют огромным количеством смыслов и чуть ли не магическими свойствами, когда считают, что она помогает обрести контроль над различными аспектами жизни» (там же).

Ритуалы инициации существуют с незапамятных времен для того, чтобы человек преобразовывал свое тело с целью приобретения идентичности: кем он является, мужчиной или женщиной, воином или шаманом, и к какой группе он принадлежит. Эти ритуалы называются также ритуалами перехода с одной жизненной стадии на другую.

Антрополог Арнольд ван Геннеп описал трехфазное течение ритуала: отделение от старой идентичности, переход и, наконец, присоединение к группе. Каждый шаг связан с определенными действиями с телом(vanGennep, 1999).

Глубинная задача ритуала – помочь человеку освоить свою принадлежность к обществу. Ритуал помогает преобразовывать индивидуальные страхи и амбивалентности в традиционные ритуализированные действия, в коллективную сопричастность. Непоколебимая и прочная связь, которая задается в коллективных ритуалах, обеспечивает людям идентичность и уверенность в групповой принадлежности.

У первобытных народов через передающиеся из поколения в поколение телесные практики, какими бы жестокими они нам ни казались, выражается амбивалентность в отношении взросления. Через тело представляется процесс отделения, изменения и нового принятия, результатом чего становятся уважительное отношение и принятие новых членов сообщества, также как и укрепление их самосознания.

Ритуалы перехода помогают символизировать амбивалентность ребенка во время взросления. Бунтующий подросток ищет свои ритуалы, которые помогут расти его самосознанию, в которых он сможет быть принятым своей группой сверстников. Это временный период, который базируется на «идентификации против», что помогает борьбе против зависимости, так как подросток определяет себя вопреки нормам. Питер Блос называет подростковый возраст второй индивидуацией, когда подросток не использует знания Эго родителей, а самостоятельно образовывает Эго-структуру (Блос, 2010). Это становится тонким местом в психологическом мире подростка, где нет еще своей структуры, и уже не используются знания Эго родителей, и тогда может прорываться критикующее архаическое Супер-Эго с сверхценными идеями. Похудение – может как сверхценная идея захватывать полностью психику ребенка.

В психотерапевтической практике мы сталкиваемся с телесными отыгрываниями разного рода, и анорексия – одно из тяжелейших патологических отыгрываний.

При анорексии мы встречаемся с патологическим телесным отыгрыванием, в котором нет никакого развития идентичности. Можно наблюдать ложную попытку создать ритуал перехода через диеты и идею похудения. Страдающая анорексией девушка восстает открыто и торжествующе против требования принять женскую идентичность, но не находит ничего для себя, и остается в состоянии сопротивления идентификации с растущим женским телом. При помощи отказа от еды они находят средство приостановить физическое развитие тела, это дает временное снижение тревоги перед страхом взросления. Девушки-анорексички приобретают власть над телом, и им кажется, что они овладели контролем над своей жизнью.
М. Хирш пишет: “Также патологическое телесное отыгрывание не дает никакого развития, оно фиксирует постоянное повторение, потому что амбивалентность и зависимость не преодолеваются, и развитие идентичности останавливается. Связанная с телесным отыгрыванием боль символизирует не боль отделения (как в ритуалах первобытных народов), но неразрешимое напряжение между стремлением к автономии и желанием зависимости. Здесь искалечение себя – это не сепарация, а отчаянная попытка самоопределения" (Хирш, 2014).

В подтверждение описанных идей о патологическом телесном отреагировании в подростковом возрасте, которое является неудачной попыткой создать ритуал перехода, чтобы освоить новую идентичность взрослого, я бы хотела привести несколько примеров ритуального поведения, которое обязательно присутствует в клинической картине пациентов с анорексией.

Моя юная клиентка могла есть только ту еду, которую она сама готовила. Приготовление должно было проходить в одиночестве и по четко заданной схеме со взвешиванием на весах до граммов, четкая температура заморозки продуктов, вода доведенная до определенной температуры, последовательность сочетания продуктов, и если происходил сбой в этом «алхимическом» процессе, она начинала процесс приготовления с самого начала. Приготовление всегда становилось изматывающей и нервной процедурой. Есть могла только в одиночестве, никто не должен был смотреть, как она ест. Велся строгий подсчет калорий.

Молодой человек, страдающий анорексией в сочетании с приступами булимии, перед выходом из дома осуществлял ритуал: поглощал чрезмерно большое количество еды (килограмм риса с пачкой кетчупа и майонеза, разные консервы и т.д.), после чего он вызывал рвотный рефлекс, освобождал желудок, принимал длительный душ, сбривал весь волосяной покров на теле (щетину, подмышки, грудь, пах, ноги), пользовался лосьоном, обильно парфюмом, надевал белую свежую рубашку и выглаженные брюки… и только тогда мог выйти за порог дома. Этот изматывающий ритуал занимал до трех часов, - столько ему нужно было времени, чтобы справиться с ужасающей тревогой.

И последний очень частый ритуал – покупка еды. Это одно из описаний, которое вы можете найти на открытых анонимных форумах:
«Моя болезнь прогрессирует. Я сижу на работе, понимаю… что хочу жрать. Не то что хочу жрать, а УЖАСНО ЖРАТЬ ХОЧУ. Я СЪЕМ ВАС ВСЕХ. Я шлепаю в соседний магазин, и тут, блин, начинается самое забавное. Я беру корзину и выбираю то, что мне можно, считаю калории и все такое. Фрукты-овощи не беру, потому что объем в животе в середине дня мне совсем не нужен. Мясо-колбасы-сыры не беру, потому что консерванты, непонятно какой состав, калории, жир. Сладкое – однозначно нет, тут все ясно. К счастью, я не сладкоежка, но ради эксперимента прохожу мимо полок: вдруг что-то мня «возбудит». Нет… Консервные банки – то же, что и колбасы. Хлеб – это объем, калории, не хочу. Остается молочка и детское питание – беру то, что проходит «фейсконтроль», подхожу к кассе и … понимаю, что ничего не хочу. Иду раскладывать еду обратно. И так уже полторы недели! Вроде и жрать хочется, но как представлю, что это все во мне... В итоге беру диет-колу, минералку или немного алко, если хочется, – жидкость создает объем, но через час смоется в белого друга… Я сошла с ума? Хочется чего-то сытного, но без калорий и без страха поправиться, чтобы объем не создавало, и на вкус было приятно. И так может быть два часа… я хожу среди продуктов и думаю, что Я ЭТО НЕ ХОЧУ!» (Лапина, 2018, с. 98).

Моя терапевтическая практика показывает, что молодые люди ищут, образно говоря, «архетипические тропы» в переходные этапы своей жизни. В древние времена ритуалы инициации, которые всегда помогали пройти и интегрировать сильные эмоции и чувства, включали боль. Боль – важная смысловая часть ритуалов. Она играет определенную роль при всех инициациях: выдергивание зубов, обрезание, нанесение татуировок – все это очень болезненно. При помощи всех этих разнообразных обрядов символизируется рождение. Одновременно с этим во всех подобных случаях имеет место боль от расставания; таким образом, психическая боль превращается в физическую. В определенной степени можно понимать причинение себе телесных повреждений как попытку "узнать себя". Диффузное состояние души становится «видимым» в качестве телесной боли, это дает ощущение контроля и становится проще обращаться со страхом.

Мы видим в трех описанных примерах, что психика помнит древнее наследие и пытается создать свой ритуал перехода, придать психической боли “телесность", чтобы увидеть свою страдающую душу. Но есть большое отличие древних ритуалов и нынешних ложных ритуалов-отыгрываний, оно в роли взрослого или общества. В древних ритуалах все сообщество участвовало и помогало, проводило юные души через необходимые испытания. Сейчас утрачены сами ритуалы и роль взрослых (социума) диффузная, неопределенная.

Патологическое телесное отыгрывание в нашей культуре представляет собой одинокую попытку получить своего рода псевдоидентичность в состоянии, грозящем дезинтеграцией, а значит грозящем психотическим распадом, особенно в юности. Тут можно вспомнить определенные прически, татуировки, пирсинги – все это обеспечивает своего рода переходную идентичность для молодых людей. Если границы Я находятся под угрозой распада, то установление искусственных границ соматического Я становится средством наконец-то себя стабилизировать.

Исхудание – это замещающая война, которая ведется с весом; настоящий фронт и опасность заключается для молодых людей в задаче начать отдельно от родителей организовывать свою индивидуальную жизнь, полную самостоятельной ответственности.

БИБЛИОГРАФИЧЕСКИЕ ССЫЛКИ:
Блос П. Психоанализ подросткового возраста. – М.: Институт Общегуманитарных Исследований, 2010.

Лапина Ю. Тело, еда, секс и тревога: Что беспокоит современную женщину. Исследования клинического психолога/ Юлия Лапина – М.: Альпина нон-фикшн, 2018.

Маганья Дж. Притихшие дети. Общение без слов с детьми, упорно отстраняющимися от жизни/ Джин Маганья: - М.: 2018.

Розенфельд Д. Душа, разум, и психоаналитик: создание психоаналитического сеттинга с пациентами с психотическими аспектами личности. – Харьков, Планета-Принт,2015.

Bion W.R. Learning from Experience. London: Heinemann, 1962.

Van Gennep A. Übergangsriten. Campus, Frankfurt a. M., 1999.

Oppenheimer, R., Howells, K., Palmer, R., &Chaloner, D. Adverse sexual experience in childhood and clinical eating disorders: a preliminary description. J.Psychiat. Research, 1985. N 19

Rosenfeld H. On the psychopathology of narcissism: a clinical approach. London: Hogarth Press, 1965.

Williams G. Internal Landscapes and Foreign Bodies:Eating Disorders and other Pathologies.– Karnac Books, 1997.

Интернет источники:
1. Лоуренс М. (2000) «Тело, мать, психика. Анорексия, женственность и вторгающийся объект». http://Freedocs.xyz
2. Хирш М. Отыгрывание на телесном уровне – функции тела в обществе и психотерапи// Журнал практической психологии и психоанализа. 2014, №2. http://Psyjournal.ru