Журнал «Юнгианский Анализ», № 1 (28) 2017, тема номера: «Наблюдение за младенцами»            

Наблюдение за младенцем по методу Эстер Бик. Отражение опыта травмы ребенка-заместителя в позиции наблюдателя*

Инна Кирилюк
Аннотация: в данной статье описан опыт наблюдения за младенцем по методу Эстер Бик (Тэвистокская модель). Рассматривается ранний опыт переживаний в диаде Мать-Дитя с точки зрения травмы «ребенка-заместителя». Исследуется позиция наблюдателя как дополнительного контейнера для бессознательных переживаний матери и младенца.

Ключевые слова: наблюдение за младенцем, метод Эстер Бик, травма «ребенка-заместителя», инфантильные переживания, диада Мать-Дитя, контейнирование.

Кирилюк Инна Николаевна (Киев) – юнгианский аналитик и супервизор IAAP, детский аналитический психолог, песочный психотерапевт, канд. псих. наук, доцент, экс-президент Профессиональной ассоциации детской аналитической психологии (ПАДАП), участник обучающей группы по наблюдению за младенцами (Тэвистокская модель, супервизор проекта – Раиса Алтаевна Даирова, член IPA (Международная психоаналитическая ассоциация).

В этой статье я бы хотела представить двухлетний опыт наблюдения за младенцем, который я получала в образовательном проекте «Наблюдение за младенцем по методу Эстер Бик» в период с 2011 по 2015 год.

Я хочу поделиться размышлениями об опыте наблюдения за младенцем как одном из сильнейших опытов формирования прочности и чувствительности моего терапевтического контейнера.

Метод наблюдения за младенцем предложила Эстер Бик в 1948 году как одну из частей аналитического обучающего курса для детских психотерапевтов Тэвистокской клиники. Научная мысль великих психологов-исследователей того времени, таких как Мелани Кляйн и Джон Боулби, была сконцентрирована на формировании эмоциональных связей в диаде Мать–Дитя. Эстер Бик, опираясь на собственный опыт наблюдения за близнецами, приходит к выводу, что это наиболее эффективный и эмпирический метод, который развивает аналитические способности контейнирования и дает возможность наблюдать, как зарождается психика.

В своей статье она пишет: «Я считала это необходимым по ряду причин, но особенно потому, что это помогло бы студентам более живо понять инфантильные переживания пациентов-детей, чтобы, начиная, например, лечение ребенка двух с половиной лет, они тонко понимали те ощущения, которые испытал этот ребенок и от которых он еще не слишком далеко ушел. Этот курс также был призван улучшить понимание студентами невербального поведения и игры ребенка, а также поведение ребенка, который не разговаривает и не играет. Кроме того, он должен был помочь студентам проводить интервью с матерью и позволить им лучше понять ее изложение истории ребенка. Он предоставил бы каждому студенту уникальную возможность наблюдать за развитием ребенка практически с самого рождения, в его домашнем окружении и в отношениях с ближайшими родственниками, и таким образом выяснить для себя, как эти отношения зарождаются и развиваются. И наконец, каждый студент мог бы сравнить и сопоставить свои наблюдения с наблюдениями товарищей в ходе еженедельных семинаров» (Бик, 2005, с. 106).

В свою очередь написание этой краткой статьи вернуло меня ко всем трудностям перевода на вербальный язык того опыта, который основан на ощущениях и довербальных переживаниях. Эстер Бик говорила, что писать нужно простыми словами, чтобы попытаться передать подробности наблюдения, не приписывая при этом никаких значений.

Я тоже хотела бы рассказать об этом опыте простыми словами.
Мне вспоминаются два ярких события, которые включили мое бессознательное еще на вводном этапе процесса наблюдения, когда мы с малой группой и супервизором встречались для обсуждения статей Эстер Бик. Наш супервизор Раиса Алтаевна Даирова предложила яркую метафору процесса вхождения нашей группы в наблюдение: «Это похоже на то, как младенец впервые берет сосок матери». Внутри меня ожили фантазии о том, как произойдет этот первый контакт и взаимообмен с диадой, насколько гибкой и прочной будет эта ощутимая и неосязаемая настройка. Второе четкое ощущение было, что мне нужно время, чтобы подготовить место внутри себя и своего психического. На одной из встреч я эмоционально сказала, что мне нужно 9 месяцев – так и произошло. По прошествии времени я могу обосновать свой эмоциональный всплеск. Для участия в процессе наблюдения нужно как минимум 5 часов свободного времени в рабочем графике каждую неделю в течение двух лет (1 час – наблюдение, 1 час – написание протокола, 1 час 15 минут – участие в группе обсуждения + дорога), и это только объективная реальность.

Субъективное пространство постепенно начинало наполняться жизненными историями младенцев нашей мини-группы наблюдателей: болезни малышей, ранние разлуки с матерями, операции, переезды, неустойчивость семейной триады и эмоционально заброшенные сиблинги. Собственный довербальный опыт переживаний и реакций, который мы не в силах осознать, тоже давал о себе знать самым неожиданным образом – в детской симптоматике и сопротивлении. Это неотъемлемая часть групповой идентичности, где каждый участник становился дополнительным контейнером для судьбы всех пяти младенцев за эти четыре года.

Очень точно об этом сказал Дэвид Розенфельд: «Контейнирование пациента – холдинг – означает в переносе предоставление ему возможности видеть, что кто-то может помнить сказанное им (пациентом) месяцы назад. Это предоставление пациенту возможности исследования в переносе, что он принят и храним другой психикой или памятью… Это и было тем, что я делал: давал ему ощущение контейнированности в психике терапевта» (Розенфельд, 2015, с. 53).

Через девять месяцев после вхождения в группу по наблюдению мой телефон дали маме, которая была заинтересована. Из разговора я узнала, что месяц назад она родила сына, и все прошло благополучно. Но также она сказала о другом опыте: год назад она тоже родила сына, и он умер, прожив четыре дня. Я сразу вобрала в себя два опыта этой матери и две судьбы ее сыновей. У меня возникло чувство, что ее мудрая материнская сущность ищет присутствия еще кого-то.

Я чувствовала, что травма потери очень сильна и пульсирует внутри этой хрупкой диады. Мои знания и прочитанные статьи о замещающем ребенке тоже активизировались и требовали дополнительного контейнера, чтобы не затопить меня тревогой. В этой точке мне важно сказать, что в это время (и до конца) диалог и обсуждение в еженедельной малой группе приобретают фундаментальную важность для того, чтобы наблюдатель смог поделиться переживаниями, изложить словами остатки воспоминаний, разделить то, что пережито в одиночестве.

Хочу начать с описания первой встречи. Она очень важна, это как инициирующий сон в аналитическом процессе, синхрония событий начинает констеллировать процесс встречи.
Травма встретила меня на 11-й минуте встречи. Я хочу привести отрывок из первого протокола.

ИЗ ПРОТОКОЛА №1, 11. 09. 2012; МАЛЫШУ 1 МЕСЯЦ 11 ДНЕЙ

Я вспомнила, что важно уточнить точный возраст на сегодняшний день, и спросила, когда родился Микки и сколько сегодня ему месяцев. Мама ответила: “Родился … апреля, сегодня ему год" И поправилась: “Ой, месяц!". Потом сразу, уточняя, сказала: “Как раз сегодня 40 дней". Ответ мне резанул ухо. Это отозвалось во мне похоронами и поминками, внутри все сжалось, а потом пришла, буквально ворвалась нежданная грусть, я прямо потухла, вся наполнилась этим чувством. Эти пару мгновений я не могла понять, что творится с моими чувствами, а потом пришла мысль: “Вот и появился первый сын; о нем рассказывает, вот и начался рассказ, еще я услышу эту историю". Мама повела меня в “будущую" детскую комнату – это слово вырвало меня из оцепенения. Я сказала вслух, но как бы для себя: “Это комната Микки, он здесь будет расти".

Здесь мы можем видеть, насколько сильно владеет непережитое горе материнским бессознательным. На бессознательном уровне связь более сильно установлена с образом первого ребенка. Моя спутанность чувств и мгновенное заполнение грустью связали меня в контрпереносе с вытесненными аффектами матери. Я услышала, что она говорит и о ком. Важно было это вобрать в свой контейнер для осмысления и переработки. В то же время в моей последней фразе о комнате Микки много страха и готовности к борьбе, она показывает, насколько сильно травматический опыт атаковал мою позицию наблюдателя. Морис Поро дает такое описание: «Любой ребенок, родившийся после смерти своего предшественника, становится замещающим в той мере, в которой он обременен ожиданиями и фантазиями, спроецированными на умершего ребенка его родителями» (Поро, 2016, с. 133).
Последний эпизод показывает, как продолжается бессознательная настройка наблюдателя и диады мать–дитя

Мама спросила, есть ли у меня еще младенцы в наблюдении. Я не ожидала такого вопроса и чрезмерно эмоционально ответила: “Нет, Микки единственный и первый!". Мама уточнила, что думала, что нужна статистика. Я еще раз сказала, что это этап глубинного обучения, где есть уникальная возможность наблюдать, как зарождается внутренний мир ребенка, рождаются его эмоции, учиться чувствовать их движение, звуки и со временем привносить понимание. Сначала накапливать просто наблюдения, впечатления, а потом что-то, возможно, свяжется, приобретет внутренний смысл. Я чувствовала, что говорю вдохновенно и очень серьезно.

Мама прониклась и сказала, что это очень важно, сложно и интересно. Она продолжила, что чувствует, что воспитание ее родителей во многом навредило, и знает, что некоторые вещи нельзя говорить, а говорит и не может справиться в этот момент. Что подсознательное заставляет ее делать что-то не желательное. Что ее свекровь тому пример: живет в бессознательном, не видит реальности и фантазирует, что через год будет сидеть с Микки.

Мама: “Я не сказала ничего ей, но это будет самое последнее, что я допущу!". Еще какие-то вопросы задавала по сигналам, на которые реагируют младенцы. Я обозначила, что самое важное – это не нарушать своим опытом и профессиональными знаниями их диаду, а наоборот, наблюдать, что в этом взаимодействии рождается, и вбирать в себя. Сказала, что не смогу давать профессиональные ответы или советы, но смогу слушать, реагировать как человек. Я начала прощаться, когда мама опять с интересом и большим доверием говорила со мной. Договорились на следующий вторник.

Здесь необходимо сказать о позиции наблюдателя. Б. Фельдман пишет: «Используя метафору матери-младенца, Бион постулирует, что взрослый (другой) в состоянии мечтательности может получить через проективную идентификацию неметаболизированный, нементализированный и часто сенсорный опыт младенца и преобразовать его для ребенка посредством стремления к пониманию в терпимый и управляемый эмоциональный/телесный опыт. Наблюдатель как чувствительный взрослый в состоянии понимать, когда мать и ребенок обеспокоены, и внутренне принимать и разделять это беспокойство, не пытаясь немедленно изменить эмоциональное или психическое состояние» (Фельдман, 2012, с. 155).

Как я сейчас понимаю, моя «природная» задача наблюдателя была в удержании равновесия. Травматичные проекции матери, которые свидетельствовали о незавершенном процессе горевания, повлияли на меня таким образом, что я почувствовала готовность стать на защиту Микки в его праве быть самим собой, а не занять место умершего брата. Эта роль спасателя проявилась во фразе: «Это комната Микки, он здесь будет расти». В то же время наблюдатель не может спасать, а значит, отделять ребенка от матери. Удержать «природное равновесие» значить вобрать в себя позитивные и негативные проекции и иметь возможность их сохранить и ментализировать. Разговор о роли наблюдателя (второй эпизод протокола №1) в конце первой встречи можно рассматривать на субъективном уровне, где наблюдатель через проговаривание роли наблюдателя тем самым ее осваивает и укрепляет свой контейнер. А мама может больше вербализировать свои внутренние бессознательные импульсы, которые ее пугают и нуждаются в контейнировании. Мы можем видеть, что мама поляризует два аспекта архетипа Матери: появляется негативная мать в образе свекрови, в то же время это дает ей возможность укрепить свою защищающую/позитивную часть, когда она говорит, что никогда не допустит, чтобы свекровь осталась с сыном.

В ту же первую встречу я наблюдала кормление:
«Я прислушивалась к себе, искала спокойствия и начала просто смотреть, как Микки сосет грудь. Он все больше с ней договаривался, и ручка, которую я видела (левая), все меньше была в напряжении. Потом я вся ушла в созерцание, полоска света от балконной двери как раз освещала грудь и личико Микки, они были очень гармоничны. Он от кряхтения перешел в сап и постепенно прикрывал глаза. Мама смотрела на него, она ничего не говорила, просто смотрела, но во мне было много ласковых слов для Микки, они прямо роились и все возникали и возникали, и мне казалось, что мама также их чувствует. Ее взгляд был любящим и кротким, скользила улыбка, она была с ним, но еще не могла говорить о своей радости и счастье. Мы молчали 20 минут, Микки кушал».

Для меня этот эпизод отражает становление отношений привязанности, где в диаде мать-дитя происходит взаимовлияние, которое активизирует потенциал архетипа Великой матери, его позитивный полюс.

Можно думать, что травма нападала на естественную возможность матери привязываться к сыну. На наших групповых еженедельных встречах я могла перерабатывать тревожные фантазии, ощущения присутствия опасности и ветхости, с которыми я сталкивалась в контрпереносе.

Но с каждой встречей я наблюдала все возрастающую привязанность и сонастроенность матери и ребенка. Брайан Фельдман говорит, что преобразование соматической кожи в интернализированную психологическую кожу происходит посредством непрерывного «купания» младенца в словах, эмоциях и прикосновениях (там же, с. 157).

Следующая цитата из наблюдения показывает укрепившуюся связь.
Микки спал, мама начала вынимать из ротика сосок – осторожно и медленно, наблюдая, как Микки реагирует. Микки чуть расслабился и сосок отпустил на половину, потом как бы губки ощутили движение и сжались резко, и мама замерла, Микки активно как бы залпом пососал, требовательно, и снова расслабился, и мама вынула сосок и опять замерла. Я обратила внимание на сосок, он казался таким вытянутым и длинным, со сформированной формой трубочки. Я отметила, что он длинный, весь рот, наверное, Микки заполняет (моя фантазия). Я погрузилась в это ощущение соска во рту, как Микки там его чувствует и контролирует, как что-то очень свое. Это чувство пришло, когда он по миллиметру отдавал и соглашался с ним расстаться.

Микки хорошо эмоционально развивался, но была задержка в развитии опорно-двигательного аппарата. Он долго не переворачивался и не мог сесть. Хребет как стержень как бы не укреплялся, и часто я наблюдала обездвиженность этой части. Микки оставался в горизонтальном положении, и ему не хватало прочности перейти в вертикальное. Этот достаточно тревожный дисбаланс я связывала с травмой. Можно предположить, что опора на себя, способность к росту и развитию были частично блокированы и тело это показывало.
На удивление мама справлялась с тревогой лучше, чем я. Она говорила, что нужно время, все дети растут в своем темпе, но руку на пульсе держала, брала регулярные консультации у врачей, делала зарядку и массаж.

Микки шел девятый месяц:
Он крепко спал, раскинув ручки и чмокая губками, он очень милый малыш, светленький, круглолицый, розовенький. Я зарылась в кресло и почувствовала, как вся расслабляюсь и могу смотреть на комнату, я почувствовала, что сильно боялась все это время процесса засыпания, меня как будто отпускал постепенно страх. Я чувствовала, что идут последние минуты наблюдения, но сидела и не двигалась, как будто хотела отдохнуть после тяжелой работы.

Мама умостилась на диване и подвинулась в мою сторону, я почему-то напряглась, и появилось чувство, что надо вставать и идти. Мама как-то нервничала, и я тоже начала. Мама сказала, что хочет давно у меня спросить, влияет ли на ребенка то, что его брат умер до него и он фактически родился после. Как это может влиять на второго ребенка? Возможно, на его самооценку или что-то еще? Это был вопрос прямой и явно долго подготавливаемый и требующий ответа. Я чувствовала себя “горячо".

Я не знала, что говорить, это было неожиданно, хотя я могла бы предположить, что такой вопрос будет. Я растерялась и пыталась собраться с мыслями. Я помолчала, сказала, что это важный вопрос, но я как наблюдатель ничего конкретного не могу сказать. Возможно, есть литература, которая могла бы ответить на эти вопросы. От себя сказала, что это важный вопрос и, что мама сама чувствует, что есть определенная взаимосвязь между этими событиями. Мама была расстроена, но как бы и готова, что я не вступлю в диалог. Она продолжила, что думает об этом часто и считает, что должна знать больше и что нужно будет Микки как-то и когда-то сказать о брате. Я уходила немного оглушенная чувствами, растерянная и перебирала в голове, как можно было бы еще ответить, но в тот же момент я чувствовала радость, что мама прямо об этом спросила.

Я привела первую невербальную возможность говорить о травме на первой встрече и как она трансформировалась к девятому месяцу наблюдения. Мама смогла вербализовать свою тревогу, конфронтировать со страхом, осознавать связь утраты и ее влияние на сына и снять оковы семейного секрета с этой истории. Она признавала право Микки знать о судьбе своего брата.

К тому времени Микки окреп, он хорошо рос и много двигался, очень любил активность и упругость своего тела. Еще через год, когда пришло время прощаться и шел последний месяц наблюдения, Микки стал вытаскивать мой наблюдательский стул. Встречал меня и бежал тянуть стул на его обычное место. А после предпоследней встречи мама рассказала, что, когда я ушла, Микки забрался на стул и долго сидел и тихо смотрел, созерцал, как будто смотрел на свой мир с моей позиции.

Мне хочется думать, что таким образом ребенок смог интроецировать этот опыт наблюдения и мою позицию наблюдателя, которая укрепила его внутренний сосуд и помогла сформировать «психологическую» кожу. С развитием психологической «первичной кожи» ребенок чувствует безопасность внутри себя. Подобный опыт становится основой осознания собственного Я в диаде Я–Другой и дальнейшего развития взаимопонимания, стабильности и интерсубъектности.

БИБЛИОГРАФИЯ
Бик Э. Заметки о наблюдении за младенцами как части психоаналитического обучения // Журнал практической психологии и психоанализа. 2005. № 2.

Поро М. Замещающий ребенок / Пер. с фр. – М.: Когито-центр, 2016.

Розенфельд Д. Душа, разум и психоаналитик: создание психоаналитического сеттинга с пациентами с психотическими аспектами личности / Пер. с англ. – Харьков, Планета-принт, 2015.

Фельдман Б. Создавая контейнер для воображения, рефлексии и желания в детском анализе // Материалы международной научно-практической конференции «Детство и семья в современном мире». Россия, Владивосток, 28– 30 сентября 2012 года. С. 153–166.