Влияние опыта наблюдения за младенцами на формирование аналитической позиции
КАСЯНЕНКО ОЛЬГА
Касяненко Ольга Юрьевна (Киев) – психолог, аналитически ориентированный психотерапевт, член Украинского союза психотерапевтов (УСП), рутер Международной ассоциации аналитической психологии (IAAP), групповой аналитик (IAG), ведущая группы по наблюдению за младенцами (Киев).

В статье представлены размышления об опыте наблюдения за младенцами, участия в группе по наблюдению, а также ведения группы по наблюдению с точки зрения влияния этого опыта на формирование аналитической позиции как способа думать аналитически и создавать пространство для возникновения мыслей и чувств. Позиция наблюдателя представлена как важная составляющая аналитической позиции. Описаны важные характеристики для формирования позиции наблюдателя, такие как способность выдерживать незнание, не реагировать на бессознательные провокации, не вмешиваться, эмпатичное слушание, предоставление своего ментального пространства для проективных идентификаций младенца и матери, а также других членов семьи, контейнирование чувств младенца и матери, а также собственных контрпереносных чувств.

Ключевые слова: аналитическая позиция, позиция наблюдателя, ментальное пространство, реагировать, знание и незнание, проективная идентификация, интерсубъективное пространство

В статье мне хотелось поделиться опытом, который я приобрела во время участия в проекте наблюдения за младенцами, рассказать, какую роль он (опыт) сыграл на моем профессиональном пути, прежде всего в формировании моей аналитической позиции.

Мне пришлось заново задуматься об очень простых вещах, которые имеют отношение даже не к методу, как мне кажется, а к методологии: не что мы должны делать (я имею в виду сеттинг или рамки, в которых возможна аналитическая работа с пациентом), а почему и как мы это делаем – аналитическая позиция.

Меня поразила история создания метода наблюдения, позволяющего соприкоснуться с ранними чувствами младенца. Эстер Бик попросили создать метод, аналогичный аналитическому, для того чтобы обучаться психоанализу. Казалось бы, все понятно: приходишь в семью и наблюдаешь за младенцем. Но это оказалось не так просто, так как было связано с большим количеством сильных чувств, которые вызывают у нас непреодолимое желание действовать реактивно, то есть непосредственно реагировать без того, чтобы дать себе время и место на обдумывание. Например, позвонить маме младенца и удостовериться, что она ждет; не идти на наблюдение, когда вокруг эпидемия гриппа или у нас болит горло; пить чай с мамой на кухне, пока младенец спит; чувствовать себя обязанными присматривать за младенцем, когда мама выходит из комнаты и так далее; позволить себе иметь все эти чувства; иметь в голове пространство, чтобы думать о них; иметь безопасное пространство группового обсуждения, чтобы делиться своими чувствами и мыслями; использовать все это, чтобы сдерживать внутри себя желание сделать так, чтобы всем было хорошо, которое в свою очередь исходит из идеи, что мы знаем, как правильно. Все это тренирует нашу способность быть и думать аналитически.

Для меня этот опыт во многом о том, как быть рядом с мамой и младенцем, видеть, замечать малейшие движения души, быть доступным чувствам младенца и матери, но при этом сохранять нейтральность, не вмешиваться и даже больше – не реагировать, то есть быть свободным в своем мышлении, быть свободным в том, чтобы допустить Другую, отличную от нашей, мысль в свое сознание. Это навело меня на размышления о том, что такое вообще аналитическая позиция и аналитический сеттинг как ее воплощение.

Как важно, прежде чем мы научимся понимать, прояснять и интерпретировать, научиться просто быть рядом: слушать, слышать, впускать некоторый опыт, не реагируя, давать возможность сформироваться этому пространству между тобой и Другим – между тобой и младенцем, тобой и мамой младенца или близкими родственниками, которые находятся рядом с ребенком, выдерживать напряжение и не критиковать.

Мы привыкли думать, что сеттинг – это прежде всего внешняя рамка: одно и то же время, не задерживать сессию, брать деньги за пропущенные сессии. Постепенно я стала задумываться о том, что сеттинг – это в большей мере то, как думать аналитически, как сохранять аналитическую позицию, несмотря на сильные чувства, которые тебя атакуют.

Приведу пример не из своего наблюдения, а уже из своего опыта ведения группы, который мне разрешила использовать участница. Из протокола наблюдения за младенцем:

«…Из коридора доносился звонок мобильного телефона. Мама взяла малышку на руки и пошла за телефоном. Звонили из садика, просили старшего сына забрать и поехать в травмпункт сделать рентген, потому что после падения у него болит нога. Мама сказала: "Хорошо, я через час приеду". Я не знала, что мне делать: то ли продолжать наблюдение, то ли предложить перенести на другой день. Но я решила подождать, что решит мама, а мама продолжала свой прерванный рассказ и как будто никуда не спешила…»

Естественной реакцией было сказать, что вы все понимаете и можно перенести наблюдение, и это было бы по-человечески. Это то, что имеют в виду, когда говорят «быть наблюдателем, но и одновременно оставаться человеком и реагировать по-человечески на отдельные ситуации». Например, когда ребенок делает опасные вещи в отсутствие матери, или в ситуации, когда наблюдателю предлагают кофе или чай и он знает, что это то, чего следует избегать. Но иногда мы чувствуем, что это имеет отношение к ритуалу или традиции, которая есть в культуре: когда кто-то приходит, его положено угощать и так далее. Можно предположить, что если бы наблюдатель сказала, что можно перенести наблюдение и поехать к ребенку, который пострадал, то это бы сняло напряжение и дало бы возможность матери включить свою способность чувствовать и думать, и мать бы поступила более правильно, если можно так сказать. Но это было бы уже интервенцией, а значит вмешательством, и предполагало бы, что мы те, кто знает, как правильно. Оставаться в роли того, кто не знает, как правильно, выдерживать тревогу и замешательство, быть открытым новому опыту – это порой самое сложное в наблюдении за младенцами, это то, чему учит наблюдение. И мне кажется, что наблюдателю в этой ситуации удалось сохранить свою позицию. Она выдержала и дала возможность маме решить, что она будет делать с этой информацией. Наблюдателю потребовалось много усилий, чтобы унять эту бурю внутри, когда мама не сделала так, как, возможно, сделал бы наблюдатель или даже большинство мам. Остаться на наблюдении и потом принести это на обсуждение в группу – вот что значит, как мне кажется, сохранить позицию наблюдателя и аналитическую позицию.

Выдерживать Другого, непохожего на нас, – это еще одна способность, необходимая нам как аналитикам, которой учит наблюдение.

Попробую подойти с другой стороны. Меня немного настораживает, когда говорят в самом начале, что наблюдение помогает семье контейнировать. Сама эта идея помочь, если мы имеем ее в голове, особенно если мы только начинаем (но даже если мы продвинутые терапевты), как бы подталкивает нас в спину, заставляя вмешиваться, желая помочь. Например, когда пациент вспоминает или говорит о каком-то невыносимом опыте, у терапевта может возникнуть идея, что помочь означает избавить пациента от страданий, помочь ему не чувствовать то, что он чувствует. Этому могут способствовать вопросы, которые мы задаем, или интерпретация, или высказывания о том, как полезен пациенту был этот опыт. Точно так же поступает мама ребенка, который расстроен. Ей невыносимо порой видеть, что ее ребенок страдает, и она сразу старается его утешить или переключить на что-то другое. Если произошло что-то страшное, мы стараемся с ребенком не говорить об этом, не напоминать ему лишний раз и обходить другой дорогой то место, где на него, например, напала собака. Но тогда чувство невысказанное и неразделенное остается внутри, и ребенок остается один на один с этим чувством. Иногда помочь означает побыть вместе с пациентом, или ребенком, или мамой и младенцем и почувствовать, разделить их опыт, который порой ощущается как невыносимый. У. Бион говорит об особом настрое аналитика, в котором «нет воспоминаний, желаний и понимания» (Бион, 2010). «Это дает возможность подступиться к психической реальности, которую нельзя познать, но которой можно быть» (Гринберг, Сор, Табак де Бьянчеди, 2007, с. 134). Бион имеет в виду внутреннее отношение аналитика, которое подразумевает, что «когда аналитик (активно) пытается вспомнить, что сказал ему пациент на прошлой сессии (воспоминание), или думает о том, что пациент будет делать в конце сессии… или о своем желании, чтобы пациент продвинулся и излечился, он теряет возможность наблюдения и восприятия новых фактов, которые в данный момент развиваются на сессии» (там же, с.136). Если мы говорим об опыте наблюдения за младенцами, то единственный способ прикоснуться к тому, что чувствует младенец, – это дать возможность младенцу влиять на нас (через проективную идентификацию) и чувствовать самим, а затем делиться этими чувствами в группе и фантазировать, делиться мыслями и фантазиями – то есть быть.

Не вовремя сказанная интерпретация в лучшем случае бесполезна для пациента, но часто воспринимается как внедряющаяся. Аналитик в таком случае выступает в роли мамы, которую надо слушаться. Эго младенца, а иногда и пациента, находящегося в сильной регрессии, еще не обладает достаточной силой, чтобы реагировать на знание, не теряя собственной идентичности. «Только в состоянии безопасного незнания может развиться Я» (Филлипс, 2009, с. 95). Винникотт говорит о потребности человека быть в изоляции… и о том, что психоанализ угрожает этой потребности (Филлипс, 2009, с. 141). Т. Огден говорит о потребности пациента в приватности и о том, что пациент никогда (редко) хочет быть обнаруженным (Огден, 2000, с. 64 – 79). Но при этом пациенты часто хотят знать, что мы о них думаем – точно так же, как и мама, которая хочет, чтобы мы ей что-то рассказали о ее ребенке: все ли с ним в порядке, нормально ли то, что он делает, и так далее, то есть хочет получить экспертное мнение. Но одновременно больше всего на свете она боится, что мы начнем ей говорить, как надо, что она делает не так, боится разоблачения. И если нам удается выдерживать это незнание внутри себя: я не знаю, как должно быть, давайте посмотрим вместе, как есть, – то мы таким образом даем матери поддержку в понимании того, как сложно на самом деле быть кем-то, кто не знает.

Таким образом, наблюдение учит нас, прежде чем мы начнем учиться давать аналитические наблюдения и интерпретации пациенту, наблюдать не вмешиваясь, не помогать, то есть не иметь своего собственного желания помочь; быть внимательными и достаточно терпеливыми наблюдателями; предоставить свое внутреннее ментальное пространство для проживания и размышлений, создавая «место для жизни» в той области переживаний, которая лежит между фантазией и реальностью. Мне вспоминается идея Ричарда Уэнрайта, моего супервизора, заставшая меня врасплох: «Меня настораживает, что вы хотите помочь», – сказал он и рассказал пример, когда пациент злился, что терапевт не помог ему за два года анализа. И тогда аналитик сказал: «Я не знаю, почему вы злитесь, я и не собирался вам помогать». И я задумалась, как это, что это значит. Мы же хотим помочь? Мне кажется, что именно в процессе наблюдения я стала больше понимать, что именно имел в виду супервизор. Не хотеть самим, не иметь нашего собственного желания в отношении пациента, потому что это всегда связано с вмешательством и идеей, что мы знаем, как должно быть, – экспертной позицией.

Если мы можем распознать наше собственное желание в отношении мамы и младенца, то, возможно, именно благодаря этому мы имеем возможность сосредоточиться на том, что происходит между младенцем и его матерью. И тогда мы становимся достаточно свободными, чтобы слушать и слышать, смотреть и видеть. В этом случае все, что мы будем чувствовать, будет в контрпереносе отражать чувства одного из участников процесса – ребенка, матери, отца, сиблингов или бабушек и дедушек. Возможно, и вероятно, что эти чувства могут и будут входить в резонанс с нашими собственными чувствами, потому что у каждого из нас есть этот опыт – когда нас не понимают, когда мы чувствуем себя покинутыми или даже брошенными, когда контакт прерывается. Благодаря этому опыту мы способны откликаться и чувствовать эмпатию по отношению к маме или младенцу и другому участнику ситуации. Когда мы говорим, например, о тревоге, мы говорим о феномене, не доступном для органов чувств, о чем-то, что не имеет запаха или цвета. Чтобы обнаружить тревогу, мы должны обладать способностью воспринимать эмоциональные состояния Другого.

Реакция у младенца бывает, как правило, телесная, так как он еще не может осознавать свой опыт. И часто наблюдатель тоже испытывает телесные реакции. Понять язык тела помогают еженедельные обсуждения протокола наблюдения в группе с супервизором. Иногда только благодаря этому мы можем понять, что происходит с примитивной психикой младенца, что сообщает нам младенец посредством своего тела. Мы никогда не знаем точно, о чем на самом деле идет речь, что на самом деле чувствует ребенок или мама. Так же и с пациентами: мы никогда не знаем наверняка, что на самом деле происходило и происходит в их жизни. Мы можем только фантазировать и откликаться, пытаться понять и снова думать и фантазировать.

Можно думать об этом в терминах Д. Винникотта как о формировании переходного пространства, где наблюдатель находится одновременно и внутри, в мире фантазий, и снаружи, в мире объективной реальности. Быть внутри помогает явление проективной идентификации, которая лежит в основе эмпатии и благодаря которой мы можем почувствовать или даже ощутить тот эмоциональный опыт, который не может быть передан словами. Это когда другой не может сообщить нам о своих чувствах, и единственный способ, каким он может донести до нас, что он чувствует, – это заставить нас почувствовать то же самое. Поэтому на наблюдении мы часто чувствует себя потерянными или даже брошенными, плохими, когда наше тело нас не слушается, расщепленными и так далее.

Это также о том, как та или иная ситуация может выглядеть со стороны мамы, со стороны младенца и со стороны Другого, третьего или наблюдателя. Например, в моем наблюдении я часто сталкивалась с работающим телевизором. Это вызывало во мне и в группе много чувств, особенно когда по нему показывали что-то вопиюще агрессивное, или когда мама или младенец не могли оторваться от телевизора. Часто телевизор со стороны группы воспринимался как что-то инвазивное, внедряющееся и агрессивное. Но постепенно в процессе обсуждения в группе и внимательного наблюдения за реакциями младенца мы стали замечать, что для младенца телевизор несет совсем другую функцию – это что-то хорошо знакомое, что является частью материнской среды и на какое-то время может заменить мать, которая вышла в кухню что-то приготовить. И телевизор воспринимается младенцем как хороший объект. В наблюдении и формируется это переходное пространство, где не только две, но и все позиции встречаются. Таким образом появляется поле для взаимодействия – интерсубъективное пространство. И в групповом обсуждении появляется не конфронтация, но амплификация – возможность посмотреть с разных точек зрения, глазами всех участников наблюдения и даже тех, которые «присутствуют» только посредством телефонного звонка, или рассказа мамы, или рисунка, висящего на стене, к которому обращается мама или ребенок и так далее. В группе открывается возможность фантазировать и мыслить. Это ощущается как право и возможность пойти в разные стороны в своих размышлениях и потом вернуться, встретиться. Групповое обсуждение при поддержке супервизора, который в свою очередь тоже получает супервизии, формирует систему аналитической поддержки, которая взращивает позицию наблюдателя. Я всегда поражалась тому, как это происходило. Вначале у меня может не быть никаких идей, что бы это могло значить или о чем этот протокол, и вот начинает работать группа. Постепенно, как трава из-под земли, появляются разные образы и фантазии, вдохновение и чувства, и начинаешь вспоминать отдельные фрагменты наблюдения, которые ты забыл и не записал. И иногда ты чувствуешь, что не согласен, и хочется спорить, иногда чувствуешь себя абсолютно одиноким и без слов, а иногда все инструменты сливаются в одну мелодию и получается музыка.

Если нам удается войти в это состояние – быть вместе с пациентом или с младенцем и мамой, оставаться одновременно нейтральным, но открытым для чувств, – мы попадаем в интерсубъективное пространство переноса, где все, что мы чувствуем, является отражением в контрпереносе чувств одного из участников сцены наблюдения: младенца, мамы, отца, сиблингов, ближайшего окружения.

Я наблюдала ребенка с пороком сердца. В начале наблюдения мы этого не знали. Я с самого начала записывала на наблюдении, и мне все говорили этого не делать, так как записывание могло мешать быть вместе с младенцем и чувствовать. Я соглашалась со всеми аргументами, пыталась не писать, но снова и снова возобновляла свои записи. Я чувствовала и как будто знала, что это помогает мне наблюдать, но не понимала до конца, как именно. Понятно, что вначале было много тревоги: я была первой в группе, у кого появился младенец для наблюдения, и у меня еще не было никакого опыта. Мама младенца не была для меня совершенно посторонним человеком, у нас были незначительные пересечения – например, мы иногда встречались в парке, где я гуляла со своим ребенком. Вначале я думала, что то, что я пишу, помогает мне дистанцироваться, не быть очень «внутри», не втягиваться, оставаться снаружи.

Особенно я ощутила необходимость этого, когда появилась информация о том, что у наблюдаемого младенца, как мне сказала мама, «в сердце дырка». Я даже не сразу поняла, что речь идет о пороке, потому что сначала речь шла именно о дыре – мама именно так называла это, как она ощущала. Постепенно я стала понимать, что означало для меня писать на наблюдении: это помогало мне не реагировать, то есть сохранять позицию наблюдателя и переживать вместе с младенцем и мамой страх, боль и незнание и надеяться. Мама обсуждала со мной необходимость операции, свои сомнения по поводу того, стоит ли ее делать в таком раннем возрасте, и особенно свои переживания по поводу полной остановки сердца, которая предстояла. Но особенно сложно было обходиться с ее тревожным молчанием, когда она оставляла меня в неведении по поводу того, что происходит, о чем мне хотелось знать, когда мне также казалось, что ее эмоциональный контакт с ребенком прерывается. Были наблюдения, когда мне казалось, что каждый из них – и мама, и младенец – находились в изоляции, наедине со своими чувствами…

Я как будто штопала эту символическую дыру в отношениях, продолжая записывать и связывать то, что происходит. Это, безусловно, помогало мне сохранять позицию наблюдателя и удерживать внутри свое сильное желание утешить обоих, а также заполнить пустоту (дыру), которая время от времени ощущалась физически в виде сильного напряжения, побуждающего меня что-то сделать, например позвать маму, когда ребенок просыпался и не обнаруживал ее, а обнаруживал кого-то Чужого.

До сих пор я не знаю однозначного ответа на вопрос, было ли нарушением сеттинга то, что я записывала во время наблюдения, или же это было тем, что способствовало сохранению позиции наблюдателя.

Исходя из всего вышеизложенного, я бы сказала, что наблюдать – это быть вместе с семьей, просто быть рядом, свидетельствовать, наблюдать все то, что происходит, то, как твориться история, иногда даже не имея возможности целиком разделить этот опыт, периодически утрачивая способность сопереживать и все равно быть вместе, быть преданной этой семье.

Библиография

Бион У.Р. Внимание и интерпретация. – СПб.: Восточно-Европейский Институт Психоанализа, 2010

Винникотт Д. В. Игра и реальность. – М.: Институт общегуманитарных исследований, 2002.

Гринберг Л., Сор Д., Табак де Бьянчеди Э. Введение в работы Биона. Группы, познание, психозы, мышление, трансформация, психоаналитическая практика. – М.: Когито-центр, 2007.

Огден Т. Мечты и интерпретации. – М. Независимая фирма «Класс», 2001.

Филлипс А. Винникотт // Д. В. Винникотт и аналитическая психология. – М.: Издательство «КДУ», 2009.